Сергей Ауслендер: жизнь, свобода и что-нибудь ещё

10 минут чтения
 
Сергей Ауслендер:

ЖИЗНЬ, СВОБОДА И ЧТО-НИБУДЬ ЕЩЕ

Беседовала Марта Кетро

Военный журналист Сергей Ауслендер в разные годы работал в Чечне, Осетии, Абхазии, Приднестровье; в Израиле, начиная со Второй Ливанской; был солдатом, на своей собственной войне с онкологией. Об этом он написал книгу «Интересный пациент». Сейчас он пишет о том, что происходит в Украине.

 Посмотрела прошлогоднее интервью с тобой. Любопытная  метаморфоза: тебя называют неконфликтным человеком. При этом сейчас ты ведёшь канал, который очевидно начинён материалом для конфликта. Ну и твоя биография — от журналиста Первого Российского канала до владельца ресурса с понятным названием «Война с ордой». Ты действительно так сильно изменился за этот год?

Это дома, в семье, я неконфликтный, а позиция моя окончательно сформировалась  в 2014-м году, когда Россия подняла свой флаг в Крыму. К тому времени я жил в Израиле уже шесть лет, и моя точка зрения была однозначной. Но 24 февраля что-то надломилось, у меня появилось ощущение жуткой несправедливости, которое даже не знаю, с чем сравнить. Я искренне полагаю, что на сегодняшний день  для моего поколения, нынешних 50-летних, это самое  серьезное событие. Даже не распад Советского Союза, а именно эта война, которая не заканчивается.

 

Я уже восемь лет не живу в России, но когда это случилось, у меня была одна мысль: мы это допустили. Мы, это поколение тех, кто взрослел в перестройку и превыше всего ценил свободу, самореализацию и деньги, а политику считал грязным делом. Поэтому мы отдали её тем старшим «дяденькам».

У меня та же мысль: мы отдали политику им на аутсорс, и теперь русские танки в пригородах Харькова. Когда всё началось, у меня была тяжёлая депрессия, я не мог поверить, что это всё-таки случилось. Несмотря на то, что 20 февраля мы разговаривали с другом, украинским журналистом, и он говорил, что вот-вот будет конфликт, обещал написать, если появятся какие-то новости. Но собитий такого масштаба я не ожидал. И 24-го в 5 утра проснулся от сообщения, что это началось. Тогда я впал в прострацию, несколько дней вообще не мог толком сосредоточиться, держал в руках телефон, постоянно читал, читал, читал. Не  спал, не ел. А потом понял, что если доведу себя до инфаркта, от этого никому хорошо не будет, надо завязывать с переживаниями. Взял себя в руки, начал есть, работать, собирать деньги для Украины; помогал эвакуировать беженцев, покупал бронежилеты, весной открыл телеграмм-канал, и сейчас у него 40 тысяч подписчиков.

Фото: Юлия Теуш

Говорят, что это крупнейший израильский русскоязычный канал о войне. Я так понимаю, что это твой способ противостоять этой беде. Книга «Интересный пациент», которая вышла в прошлом году, это тоже твой способ справиться с травмой?

Да, была корона, карантин, и я понял, что это лучшее время, для того, чтобы описать свой опыт  — саркома Юинга,  операция, рецидив, ампутация ноги и восстановление. К тому моменту я уже три года был официально признан здоровым человеком, но я сам себя признал здоровым гораздо раньше, когда впервые сел на велосипед после ампутации. Поотом были горные лыжи, серфинг…

 

Что нужно делать, чтобы не остаться в травме, не определять себя через призму травмы, не быть всю жизнь «тем, кто выжил»?

Это сложный момент, книга как раз стала одним из  средств преодолеть этот кризис. У меня не было депрессии, суицидальных намерений, разве что небольшая  канцерофобия осталась — когда у меня что-то заболит, я иду к своему семейному врачу, он назначает обследование, и на этом мои тревоги заканчиваются. В какой-то момент я понял, что меня распирает желание бесконечно рассказывать о том, что я пережил, что чувствую снова и снова. Тогда я сел и написал книгу. Потом правил ее,  редактировал, а когда она вышла, у меня уже не осталось желания даже ее перечитать.

Прежде всего мне нужно было сформировать свою личную позицию: жить или умереть. Выбор невелик: либо я болею раком, и это капец, либо я с ним борюсь. Даже если мне остается три года, я хочу это время  нормально полноценно жить.

И, конечно, критична поддержка близких, в одиночку такие истории на себе не вывозят, это невозможно.

 

В последние месяцы слишком много случаев онкологии  в моем ближнем кругу, с разными прогнозами. Скажи, есть какой-то конкретный рецепт, как правильно разговаривать с теми, кто заболел? Некоторые люди в ужасе отстраняются от общения, потому что не знают, как себя вести с заболевшими, им то ли страшно, то ли стыдно быть рядом.

Есть такое, это идёт ещё от советского менталитета. Человек без ноги, это было что-то ущербное и убогое. В 19-м году я полетел в Киев  по  делам, вселился в арендованную квартиру и утром вышел позавтракать. Иду по улице и понимаю, что на меня оглядываются, даже пальцем показывают. Что со мной не так? Не сразу понял, что иду в шортах, дело было в августе. В Израиле я так везде хожу, и ничего, разве что детям интересно. 

Разговаривать о болезни нужно. И нельзя воспринимать диагноз как приговор: что раз поставлен диагноз «онкология», то всё кончено. Есть разные виды рака и разные его стадии, и нередко они прекрасно лечатся. 

И наоборот, нельзя  бросать человека одного, нельзя делать вид что с ним ничего не происходит, это болезнь. Когда у тебя аппендицит, то тебя везут больницу и спасают, больных онкологией тоже нужно спасать, лечить и быть рядом.

В 35 лет в моей компании ровесников я был первым, кто заболел раком, а сейчас у нас есть уже несколько случаев. И теперь друзья воспринимают онкологию не так безысходно, возможно, потому, что я прошёл этот путь у них на глазах.

Фото: Дмитрий Кантер

У тебя образовались какие-нибудь правила жизни в результате военного опыта, болезни?

Конечно. Правила такие: живи, ничего не откладывай, живи прямо сейчас. Когда  плохо, радуйся хотя бы чашке кофе, тому, что ребёнок улыбается тебе на улице, цветку красивому; делай, не оставляй никогда и ничего на потом, хочешь чего-то достичь — делай это прямо сейчас, потому что завтра в твоей жизни может не случиться. Вот как люди жили в Мариуполе, в Харькове, и 22 февраля, возможно, еще строили планы, а 24-го к ним пришли танки.

Хочешь побывать где-то — поезжай. Даже если нет средств — это должно быть не проблемой, а задачей. Заработай, возьми кредит в банке и посмотри Мачу-Пикчу, как мечтал, иначе можешь вообще не успеть.

Цени мобильность — люди не понимают, какое это чудо. Когда у тебя гипс до бедра и сходить в туалет для тебя целое мероприятие, да ещё к тебе капельница прикреплена и тошнит, вот тогда ты это оценишь. А многие не пользуются своей мобильностью в полной мере. Это как дыхание: никто же не поёт гимн дыханию,  но если перестанешь дышать, то умрёшь. Движение то же самое.

 

Я как-то спросила армейского священника, который был боевым офицером в Чечне, а потом постригся в монахи, что самое страшное на войне. Он сказал, что страшно поднимать людей в атаку под огнём и вести их на смерть. А что у военного журналиста самое страшное?

Погибнуть. Я как военный журналист сделал вывод, что главное  на войне выжить, и никакой репортаж не стоит того, чтобы за него погибнуть. Человеческая жизнь — наивысшая ценность, после этого идет свобода, потому что жизнь без свободы немыслима. У меня есть друг Санджар Хамидов, сейчас он в Америке, а был  военкором Первого канала, в Таджикистане потерял  глаз. У него любимая фраза: «Никто вам памятник в Останкино не поставит. А даже если бы и поставили, нахрен он нужен, когда ты уже мёртвый». 

Из страшного — под обстрелами приходилось бывать, в плен попадал ненадолго в Чечне. Тогда были  отряды боевиков, ещё вольница, но Кадырова  уже признавали, а тот уже признавал федералов. Мы снимали, как выяснилось, возле нелегального нефтезаводика,  который они охраняли, в Старопромысловском районе Грозного. Мы этого не знали. Они  стали затворами щёлкать, водителя-чеченца вообще хотели сразу пристрелить. В конце концов, приехали ребята из пресс-службы МВД и нас вытащили. Но был момент, когда мы стояли под прицелом, а мимо проезжала колонна федералов. Было понятно, что дело идёт к развязке, и нас будут бить, а потом убивать. Но те не обращают на нас внимания,  не останавливаются, последний бронетранспортёр скрывается за поворотом и с ним наша последняя надежда, а мы остаёмся умирать. Вот тогда было страшно. Но все обошлось.

Фото: Юлия Теуш

Значит, главные ценности  — жизнь, свобода и…

Жизнь, свобода и что-нибудь ещё… Впечатления, например. Для меня самое интересное на свете —  это люди, разные, и хорошие, и плохие. Я люблю путешествовать, смотреть, как они живут. Нужно всё время искать в жизни что-то новое, двигаться, развиваться, читать, пополнять свою копилку интеллекта и впечатлений, иначе превратишься в биомеханизм, и это будет конец твоей личности.

 

В COVID с путешествиями было тяжело, по уровню охвата пандемия была как Третья мировая — никто не остался в стороне. Мы осознали, что мир удивительно хрупкий.

Но и пластичный в том числе. До пандемии у нас над городом все время пролетали самолёты, а потом перестали в один миг. Это было  странно и страшно одновременно, сломалось что-то настолько привычное, как если бы  пропало электричество во всём мире. Но потом всё постепенно стало восстанавливаться, мы начали куда-то ездить, а еще позже сняли маски, жизнь вернулась. Из чего я сделал вывод, что и в Третьей мировой можно победить.

Фото в шапке статьи: Дмитрий Кантер

Picture of Марта Кетро

Марта Кетро

Писатель, журналист, блогер
Фото: Елена Шайкевич


ВАМ МОЖЕТ ПОНРАВИТЬСЯ